тальные единицы обладают периферийным характером. Анализ зна­чений фразеологизмов и клишированных словосочетаний свидетель­ствует в пользу унитарности их значения. Их гетерогенный характер не распространяется далее их формы. Так единицы, вроде русс.-"ветер в голове", "забить баки", "принять ко вниманию", "божья ко­ровка"; чеш.- "domov důchodců", "kysličnik dusný", "mít srdce na dlani", "zachvět se hrůzou"; болг.- "млечен път", "скъпоценен камък", "хлопа му дъската", "роднина по бялата кобила"; поль.- "Matka Boska", "Zielona Góra", "od czasu do czasu", "wziąć ślub" гетерогенны лишь по форме (по грамматическому, словообразовательному и фоно­графическому значениям). Впрочем, частично гетерогенными по форме являются и некоторые гомогены (слова). Таковы, например, композиты (русс.- "бетономешалка", "спецзадание", "диван-кровать"; чеш.- "hokus-pokus", "kosočtvercový"; поль.- "dziesięciobój", "klub-kawiarnia", "prawomocny"; болг.- "българо-мохамеданин", "свободо-мислящ", "развей-плява"), сращения и слияния (русс.- "быстрорас­творимый", "долгоиграющая"; чеш.- "dluhotrvající", "dvaadvacet"; поль.- "czyjkolwiek", "wiarygodny"), сложносокращенные слова (русс.-"совхоз", "районо") или аббревиатуры (русс.- "ООН", "СНГ"; чеш.-"JZD", "MuDr", поль.- "PKS", "PKO"). Таковы аналитические слова (русс.- "по-моему", "к сожалению", "без умолку"; чеш.- "jasnit se", "jak se patři"; поль.- "po bożemu", "do widzenia", "na wspak"; болг.- "в същност", "все пак", "спомня си"). Таковы, наконец, аналитические формы некоторых знаков, считающихся гомогенными: ("был бы", "бу­ду писать", "nesl bych", "dala jsem", "ще искам", "ще съм изпълнил", "щях да ходя" и под). По лексическому (когнитивному) значению же (а также и по большинству позиций внутриформенного значения) все они гомогенны и унитарны. Если отвлечься от того, что именно лек­сическое значение является стержнем структуры знака, определяю­щим его место в системе, то трудно будет вообще свести воедино все разнообразие словоформ (синтетических и аналитических, одно-и двуосновных, как у славянского глагола, однокорневых и суппле-

199

тивных), номинативно представляющих в речи один и тот же языко­вой знак. Поэтому мы считаем, что семантическая структура языково­го номинативного знака определяет его место в системе информаци­онной базы языка, а структура информационной базы языка изо­морфно дублирует семантическую структуру языкового номинативно­го знака.

Однако в языковой системе (в информационной базе языка) содер­жатся также и другие гетерогенные единицы, которые в смысловом от­ношении коренным образом отличаются как от слов, так и от гетероген­ных языковых знаков, упомянутых выше. Весьма сложно решить про­блему вхождения в информационную базу языка единиц, которые по своей когнитивной структуре не являются понятийными, а являются суждением, умозаключением или когитативным полем. Такой языко­вой знак содержит в себе информацию, которая непосредственно не отсылает к структурному элементу картины мира, но хранит некото­рые готовые идеи, апеллируя к которым, можно облегчить свое вер­бальное поведение. Он не может быть назван номинативным, но не может быть назван и предикативным, поскольку его использование в речи носит чисто коммуникативный характер. Вместе с тем, такой знак не расчленяется в речи ни по части формы, ни по части содер­жания. Он не строится по соответствующей его синтаксической структуре модели внутренней формы языка, как другие структурно аналогичные знаки, но используется в готовом виде. Но самое глав­ное, он не называет никакого инвариантного понятия и не эксплици­рует никакого актуального опытного мыслительного состояния. Такие языковые знаки мы именуем неноминативными. Речь идет о воспро­изводимых высказываниях и текстах, каковых немало в информаци­онных базах идиолектов. К ним можно отнести клишированные (ло­зунги, цитаты, необразные сентенции) и фразеологические высказы­вания (пословицы, поговорки, загадки), а также клишированные тек­сты (стихотворения, тексты песен, заговоры, клятвы, присяги, анек­доты   и   т.д.).   Несовпадение  этого  слоя   неноминативных  языковых

200

знаков у различных индивидов не должно вызывать смущения. Сам факт того, что один носитель языка обладает своим набором посло­виц, поговорок, сентенций, крылатых выражений и воспроизводимых текстов, а другой - другим, принципиально ничего не меняет, так как нет ни одного индивида, у которого бы отсутствовал этот пласт ин­формационных единиц. Даже маленькие дети владеют подобными единицами. Это загадки, тексты колыбельных, стихотворения, счи­талки, цитаты из речи родителей, из книг, мультфильмов и под. По­этому не замечать наличия в информационной базе языка таких еди­ниц нельзя. Сложность их изучения состоит не столько в их квалифи­кации или классификации, сколько в определении их онтической и структурной сущности. Именно определение, что есть клиширован­ные высказывания и тексты как разновидность смысла и какова их структура, поможет понять специфику их хранения в психике-сознании (в информационной базе языка). А то, что эти единицы хра­нятся в языке в готовом виде не вызывает у нас сомнения. Доказа­тельство этому - их воспроизводимость (восстановление в памяти и в речи в одной и той же форме в связи с одной и той же семантической функцией).

Неноминативность этих единиц не означает того, что они не явля­ются составной информационной базы языка (языковой системы зна­ков). Они, как и другие языковые знаки, хранятся в психике-сознании (в ИБЯ) и используются в речи как номинативные речевые единицы. При этом иногда они могут варьировать в одном или нескольких компонен­тах (например по времени, лицу, роду или наклонению глагола-сказуемого, числу существительного-подлежащего или даже в лексиче­ском отношении: тот или иной компонент иногда может содержать свой синонимический вариант). Последнее чаще наблюдается в клиширо­ванных текстах, реже - в пословицах и поговорках или клишированных высказываниях. Показательно, что обычно исследователи ни теорети­чески, ни терминологически не разводят языковые гетерогенные знаки и их речевые презентации. Если в случае с клишированными высказы-

201

ваниями это в какой-то степени оправдано (если может быть оправдана теоретическая небрежность ученого), то это ни в какой мере не может быть оправдано в отношении клишированных словосочетаний или фра­зеологизмов, которые в речи всякий раз выступают в различных фор­мах словоизменения. Неоправданно это и в отношении клишированных текстов, которые проявляют высокую степень вариативности в речевом использовании, что делает их различные речевые ипостаси разными речевыми знаками, но не нарушает их номинативной целостности.

Обладают эти единицы и дискретностью, поскольку ни в фор­мальном (языковом), ни в содержательном (когнитивном) отношении они не смешиваются ни с отдельными словами, ни с клишированны­ми словосочетаниями, ни с фразеологизмами, ни с другими такими же клишированными высказываниями и текстами. Внимательное на­блюдение за функционированием таких единиц свидетельствует в пользу того, что и их содержание (смысл, который они выражают), и их форма (последовательность словоформ и словосочетаний или по­следовательность высказываний) прямо не могут быть сведены к ког­нитивной или внутриформенной семантике других языковых знаков, из которых они, якобы, состоят.

Так, пословица "Без труда не вытащишь рыбку из пруда" облада­ет вполне самостоятельным смыслом. И смысл этот (как, впрочем, и в случае со значением фразеологизмов) далеко не одноплановый. Говоря о семантической функции данного языкового знака, следует, как минимум, выделять заложенную в нем идею (когитативный смысл) и изложенную в нем речевую информацию (вербальное со­держание). Вербальное содержание любого воспроизводимого вы­сказывания или текста представляет из себя ту, собственно знако­вую, имеющую прямое отношение к языковой деятельности инфор­мацию, которая может быть однозначно выведена из непосредствен­но составляющих данный знак словоформ в их синтагматическом от­ношении. Таковой для знака "Без труда не вытащишь рыбку из пруда" является информация, выводимая из словоформ и синтагм: "не вы-

202

тащишь", "рыбку", "из пруда", "без труда", "не вытащишь рыбку", "не вытащишь из пруда", "не вытащишь без труда". Таким образом, вер­бальное содержание такого знака вполне сводимо к синтагматиче­скому взаимодействию значений непосредственно составляющих, вскрыть которое возможно только одним путем - экстраполируя дан­ную фразу на знаковую систему языка и на систему моделей рече­производства. Первая операция позволяет привлечь в сферу внима­ния следующие полноценные языковые знаки: "ВЫТАЩИТЬ", "РЫБ­КА", "ПРУД", "ТРУД", вторая - активизировать синтаксическую модель образования простого распространенного прямым дополнением и об­стоятельствами условия и места односоставного неопределенно-личного высказывания с семантикой отрицания и обобщения; синтаг­матические модели: а) глагольного беспредложного управления су­ществительным в винительном падеже и б) глагольного предложного управления существительным в родительном падеже с предлогами БЕЗ и ИЗ (модель исключения и модель изъятия); словоизменитель­ные модели: а) образования формы второго лица единственного чис­ла глагола второго склонения в простом будущем времени, б) обра­зования формы винительного падежа единственного числа существи­тельного первого склонения и в) образования формы родительного падежа единственного числа существительного второго склонения. Совместив оба типа информации, можно понять актуализированное значение словоформ "вытащишь", "рыбку", "пруда", "труда", а также словосочетаний "не вытащишь рыбку", "не вытащишь из пруда", "не вытащишь рыбку из пруда" и "не вытащишь без труда". На следую­щем этапе декодирования создается целостное содержание искомого высказывания. Однако вся перечисленная грамматико-семантическая и лексико-семантическая информация вовсе не составляет смысло­вой сущности данного знака, но лишь является его планом выраже­ния. Когитативный же смысл его заключен в идее: "блага достигаются трудом". Именно эта (или приблизительно эта ) идея и является пла­ном содержания данного языкового знака. При этом показательно то,

203

что данная идея, в отличие от речевого содержания, являющегося формой этого знака, обладает известной степенью инвариантности, так как данная фраза может быть произнесена с различной целью и в различном модальном ключе: как совет, как упрек, как назидание, как шутка и т.д. Она может выполнять также и различные логические функции: условия, причины, объекта, процесса и пр. Поэтому в рече­вом знаке (высказывании), эксплицирующем данную пословицу, ее языковое значение ("блага достигаются трудом") предстает лишь ре­чевым содержанием, а речевой смысл этого же высказывания всеце­ло зависит от цели и обстоятельств использования данной послови­цы. Все то же касается и необразных клишированных высказываний, вроде "Реклама - двигатель прогресса" или клишированных текстов, вроде детской считалочки "Аты-баты, шли солдаты" или текста на­ционального гимна, смысл которых заключается в выделении доми­нирующего значения рекламы в производительной сфере жизни об­щества, определении того, кто будет водить в игре и в прославлении страны или государства.

Однако, если говорить о характере вхождения подобных единиц в единую систему языковых знаков, придется отметить громадную значи­мость внутриформенного значения для их хранения. Опыт показывает, что языковые гомогенные единицы (слова), а также гетерогенные поня­тийные единицы (фразеологизмы и клишированные словосочетания) легко обнаруживаются в системе как по референтивному, так и по кате­гориальному признаку. На слово "рыба" можно выйти как через понятие о зверях или живых существах, так и через понятие о хобби, ловле, озере или удочке. Клишированные высказывания и тексты не столь од­нозначно закреплены за определенными категориями, ономасиологиче­скими видами, типами или отдельными лексическими понятиями, хотя такая привязка и не исключается. Так, рассматриваемая выше посло­вица вполне вероятно закреплена в языковой системе за лексическим понятием "труд", хотя не исключена и ее привязанность к языковым знакам "лень", "трудиться", "работа" и др. Кроме этого, всем известен

204

эффект воспоминания через внутреннее (а то и внешнее) самопрослу­шивание, когда индивид пытается вспомнить необходимый клиширо­ванный элемент ИБЯ через иммитацию общения, как бы отчуждая себя от воспоминаемого элемента. В этот момент человек пытается инакти-вировать свою систему активного выбора знаков (модели речевой дея­тельности) и максимально использовать модели распознавания по форме. Этот способ весьма эффективен именно при воспоминании клишированных гетерогенных единиц, внутренняя эпидигматическая форма которых (знакообразовательное значение) частично деэтимоло­гизировалось. Таким образом, оказывается, что гетерогенный знак можно воспроизвести либо точно квалифицировав его в системе по значению (выбрав его из других симиляров в пределах лексического понятия), что возможно сделать без затруднений только в двух случаях - если этот гетерогенный знак не имеет симиляров и сам представляет лексическое понятие или если он часто используется индивидом и чет­ко дифференцируется от своих симиляров, либо восстановив в памяти его фонематическую форму. Так мы воспоминаем клишированные сло­восочетания, произнося вслух один из его формальных компонентов. Так мы воспоминаем стихотворение, произнося вслух его начало, вос­производя его ритм или интонационный контур, попутно вспоминая об­рывки фраз и наиболее запомнившиеся рифмы. Именно это побуждает нас признать референтивный, а не категориальный характер вхождения смысла данного языкового знака в систему информационной базы язы­ка. Иначе говоря, клишированные высказывания и тексты, обладая по­левым, смежностным (пропозициональным), а не иерархически катего­риальным (понятийным) характером структуры, входят исключительно в полевую структуру информационной базы языка. Понятийные же по смысловой структуре языковые знаки (слова, клише и фразеологизмы) входят как в полевую, так и в категориальную структуру системы зна­ков.

Суть   пропозициональности   семантической   структуры   клиширо­ванных высказываний и текстов состоит в том, что смысл, заключен-

205

ный в этих единицах, так же как и смысл предикативных речевых единиц (высказываний и текстов), линеен. Это смежностное сополо­жение, актуализированное модальное отношение некоторых понятий, закрепившееся в памяти как императив логического, морально-этического, образно-эстетического или другого плана, выступающий в предикативной (мыслительной) деятельности в качестве общепри­нятой, и потому понятной собеседнику, истины и помогающий сэко­номить мыслительное напряжение. Проще говоря, клишированные высказывания и тексты позволяют номинировать не просто знания об отдельных участках ментальной действительности, но именно опре­деленные модальные отношения к этим знаниям, признаваемые дан­ным субъектом или целым рядом субъектов особо ценными для его (их) последующей предметно-коммуникативной жизнедеятельности. Пользуясь языком Канта, можно (хотя и с огромной натяжкой) на­звать такие смыслы "категорическими императивами" сознания и языка. Отличие их от категорических императивов Канта состоит только в том (хотя это немаловажно), что вторые являются неукосни­тельными предписаниями для морального поведения индивида. Шаб­лонизированные же смыслы, заключенные в клишированных выска­зываниях и текстах, специфицируются относительно множества ас­пектов психики-сознания и информационной базы языка. Такой спе­цификацией может быть отнесенность того или иного клишированно­го высказывания или текста в референтивную сферу тематической подкатегории "Я" (и тогда их смысл расценивается как личный кате­горический императив, т.е. индивид относит этот смысл на свой счет, ориентируется на него в своей предметно-коммуникативной деятель­ности, оправдывает им свои поступки и мысли). Однако такие едини­цы могут быть отнесены и к тематической подкатегории "не-Я". В этом случае заключенные в них смыслы также могут расцениваться как некоторый императив, но чуждый субъекту. При этом вовсе не обязательно, чтобы индивид расценивал эти смыслы как враждебные или отрицательные. Он может просто индифферентно относиться к

206

ним как к модальностям, символизирующим для данного индивида чьи-то представления о мире, чьи-то категорические императивы, чьи-то теоретические положения, эстетические воззрения или образ­ные построения.

Можно свести воедино соотношение между модусом существования смысла, типом нейропсихической реакции, с которой он генетически связан, единицей того или иного типа смысла, а также элементами язы­ковой деятельности, вербализующими тот или иной тип смысла в виде таблицы 3 в Приложении 7.

Разграничение номинативных и собственно предикативных функ­ций речевых знаков, хотя и касается речевой семантики, все же так или иначе заставляет пересмотреть взгляды относительно структуры информационной базы языка (в традиционной терминологии - лекси­ческой системы языка), поскольку определить, какая из речевых еди­ниц кроме предикативной функции выполняет еще и функцию номи­нации некоторого участка ментальной картины мира, можно лишь со­отнесением этой речевой единицы с системой инвариантных языко­вых знаков, используя критерий дискретности и воспроизводимости. Обнаружение в языковой системе знаков гетерогенных (сверхслов-ных) единиц ставит перед лингвистами более сложный вопрос: как все эти языковые знаки вписываются в единую систему информаци­онной базы и едина ли эта система. Для того, чтобы найти ответ на этот вопрос, необходимо найти основной критерий единения систе­мы. Эта задача может быть сформулирована так: что позволяет нам сохранять все информационные (знаковые) единицы нашей языковой памяти в единстве и извлекать их при малейшей речевой необходи­мости.

Очевидно, что ответ на этот вопрос следует искать в сущности са­мих языковых знаков, а еще точнее, в сущности их структурного уст­ройства. Однако, как показал наш предыдущий анализ, вербальный знак (и языковой, и речевой) структурирован не каким-то одним спосо-

207

бом. Его структурное устройство многообразно. Все зависит от того, ка­кой аспект структуры знака нас интересует.

Если рассматривать языковой номинативный знак как вербализо­ванный смысл, т.е. как часть понятия, придется говорить о его се­мантической, информационно-когнитивной структуре. В этом случае структура языкового знака представится как трехкомпонентное ие­рархически-полевое образование, состоящее из категориальной, сиг­нификативной (десигнативно-денотативной) и референтивной частей.

Если же рассматривать знак как следствие вербализации смыс­ла, т.е. как онтически самостоятельную форму смысла, отличную от понятия, следует говорить о семиотической структуре знака. В этом плане всякий знак (и языковой, и речевой) представится как дву-структурированная сущность, состоящая из плана содержания и пла­на выражения. Выражаясь образно, первую структуру можно еще иначе назвать горизонтальной, поскольку она охватывает как эле­менты собственно понятийного смысла (лексического значения), так и элементы чисто вербального характера (внутриформенное значе­ние: грамматическое, эпидигматическое, фоно-графическое). Так же переносно можно назвать вторую структуру чисто вертикальной, по­скольку в ней эти два аспекта принципиально разведены.

Можно, конечно, еще рассматривать знак как вербализованный гносеологически аспектуализированный смысл, т.е. как производную одного из познавательных аспектов понятия (обыденно-мифологического, научно-теоретического или художественно-эстетического). Но, как показывает анализ лексических систем сла­вянских языков, различение этих аспектов на уровне понятийного смысла далеко не всегда реализуется в одном и том же вербальном знаке. Иначе говоря, ученые избегают называть научный термин тем же словом, что и соответствующее ему обыденное понятие. Если же в их речи встречается термин-номинат, встречающийся также и в обыденной речи, то это значит лишь одно из двух: либо этот номинат терминологически означивает совершенно иное понятие (и мы имеем

208

дело с омонимией или омонимоидными отношениями), либо (если их понятийная отнесенность идентична) в языковой системе данного индивида обыденное понятие теоретизировалось (объединилось с научным или развилось в научное), а соответствующее ему слово -терминологизировалось. Это встречается крайне редко. Чаще ученые пытаются не называть научные и обыденные понятия одним и тем же словом (не путать с омонимией). Если же такое случается, то возни­кает очень специфический эффект, когда ученый (философ) не мо­жет говорить по поводу некоторого понятия в обыденном плане, не­теоретически и, соответственно, не может использовать некоторое слово нетерминологически. Он, спровоцированный собеседником, либо переходит с обыденнного режима общения в теоретический, либо просто прекращает общение на эту тему, чтобы не утомлять со­беседника и не профанировать предмет.

Следовательно, нет причины для выделения еще и гносеологи­ческого аспекта структуры знака, хотя, несомненно, необходимо вы­делять такую структуру в понятии. Язык насыщен случаями так назы­ваемой полной межстилевой синонимии, особенно в области профес­сиональной и разных типов обыденной речевой деятельности. Гро­мадное количество предметов и многие абстрактные явления, осоз-наваясь как одно понятие, имеют все же различные названия в тер­минологических, жаргонных и сленговых системах.

Среди ученых существует множество точек зрения на то, какая из двух вышеназванных структур знака - семантическая или семиотиче­ская - является базовой для структурирования языковой системы во­обще и ее информационной базы, в частности. Наиболее распро­страненной является позиция, согласно которой язык структурирован уровнево и все единицы языка разверстаны по соответствующим уровням: фонетическому, морфемному, лексическому, словообразо­вательному, морфологическому, синтаксическому (и, может быть, стилистическому). Большинство лингвистов, отстаивающих такую по­зицию, прямо или косвенно мотивируют ее либо тем, что существуют

209

соответствующие классические разделы языкознания (что само по себе является постановкой вопроса с ног на голову), либо тем, что сама структура речи "заставляет" принять "телескопический" принцип организации языка: текст - высказывание - словосочетание - слово -морфема - звук (что является ни чем иным, как смешением принципа построения речи с принципами построения языка), либо, что нам представляется наиболее аргументированным, тем, что уровневая структура языка "подсказывается" уровневой структурой значения слова: стилистическое - синтаксическое - морфологическое - слово­образовательное - лексическое - (фонетическое?), а также явно убы­вающей степенью обобщенности указанных значений.

Последняя позиция, хотя и создает видимость аргументирован­ной, однако так же неверна, как и предыдущие, поскольку смешивает оба аспекта структурирования языкового знака, не делая различий ни между разными по своей сущности лексическим (понятийным) и внут-риформенным (грамматическим, словообразовательным и фоно­графическим) значениями, ни между категориальными (парадигмати­ческими) и референтивными (синтагмати-ческими) признаками зна­ков. Кроме того, уровневая структура языка совершенно смешивает языковые и речевые единицы, знаки и модели языка, отрывает язык от когнитивно-понятийной системы психики-сознания, чем, в итоге, феноменологизирует язык, превращая его в самосущий феномен или чистую систему отношений.

Наша позиция также привязана к структуре языкового знака, од­нако с учетом всего вышесказанного об онтической сущности по­следнего и с учетом различных аспектов его структурирования. Так, нам представляется, что семиотическая структура знаков имеет не­посредственное отношение именно ко всей системе языка. Так же, как и знак, языковая система представляет из себя двухчастное об­разование, одна сторона которого (одна подсистема) обращена к предметно-мыслительной деятельности и знаниям о мире, и поэтому фиксирует в языковой форме ментально-когнитивную картину мира, а

210

другая обращена к мыслительно-коммуникативной семиотической деятельности и потому фиксирует коммуникативно-экспрессивные способности индивида.

Первую, представляющую из себя систему языковых (инвариант­ных) знаков, мы именуем информационной базой языка (ИБЯ), вто­рую - систему моделей речевого поведения - мы называем внутрен­ней формой языка (ВФЯ). Идею выделения в языковой системе двух равноправных, но разнофункциональных подсистем на основе их ро­ли в процессах номинации и предикации мы находим и у Вилема Ма-тезиуса, который в работе "Речь и стиль" писал: "Фоном для назывно­го акта является совокупность названий, которые в данном языке обычны и которые в совокупности составляют его словарный состав (т.е. информационную базу - О.Л.). Фоном для фразообразующего ак­та являются модели предложений, по которым в данном языке со­ставляются предложения различных типов и вообще все, что касает­ся структуры предложений (т.е. внутренняя форма языка)" (Пражский кружок,1967:448).

Обе подсистемы языка теснейшим образом связаны между собой, но не смешиваются и не перекрываются. Связь между этими подсис­темами осуществляется через соответствующие стилистические, синтаксические, морфологические, словообразовательные и фоно­графические значения языковых знаков. В конечном итоге, что такое стилистическое значение слова или гетеронима, как не функциональ­ное отношение его к той или иной модели речевой ситуации? Что та­кое синтаксическое или синтагматическое значение знака, как не функциональное отношение его к той или иной модели построения высказывания или модели построения словосочетания? Что такое морфологическое значение, как не функциональное отношение к той или иной модели словоизменения? Что такое словообразовательное значение, как не функциональное отношение знака к той или иной модели словопроизводства? Что такое,  наконец, фоно-графическая

211

функция знака, как не отношение его к тем или иным моделям фоне­тической или графической сигнализации?

Совсем иная роль семантической структуры языкового номина­тивного знака. Она имеет непосредственное отношение уже к струк­турированию только информационной базы языка. Именно на осно­вании того, что информационная база языка - это система информа­ционных единиц, система знаков как языковая картина мира, пред­ставляющая ту сторону языковой системы, которая прямо обращена к понятийной структуре психики-сознания, и принимая во внимание тот факт, что семантическая структура знака перешла к нему "по наслед­ству" от структуры вербализуемого им когнитивного понятия, мы де­лаем вывод, что информационная база языка структурирована в пря­мой зависимости от семантических структур ее составляющих.

Так же, как и в семантической структуре языкового знака, мы склонны видеть в информационной системе языка две различные подструктуры: категориальную (ономасиологическую) и тематическую (полевую). В первую все языковые знаки входят благодаря иерархи­ческой информации их категориальных частей, а во вторую, благода­ря полевой информации в их референтивных частях. Соответствен­но, в категориальном отношении языковые знаки группируются по сходству в ономасиологические категории (подкатегории), роды (под-роды), виды (подвиды), типы (подтипы) и т.д. Лингвисты уже неодно­кратно предпринимали попытки последовательно расклассифициро­вать языковые знаки по иерархическому принципу. Мы уже характе­ризовали эти попытки в нашей предыдущей работе (См. Лещак, 1991). Здесь же нас интересует лишь методологическая сторона про­блемы. Основными недостатками таких классификаций, по нашему мнению, являются смешение или непоследовательное применение классификационных признаков, чрезмерная логицизация языка, ве­дущая к тому, что классификация оказывается весьма пригодна для одной узкой терминосистемы, но совершенно неприменима к едини­цам естественного языка, и, наконец, попытка совместить категори-

212

альную классификацию знаков с признанием полисемии. Признание полисемии оказывается последним и непроходимым препятствием на пути категориальной классификации, поскольку приходится либо при­знавать плавность (недискретность) классификационных группиро­вок, что противоречит самой логике иерархической классификации, либо признавать возможность вхождения знака одновременно в не­сколько категориальных групп. Так, например, приходится призна­вать, что "остановка" - это одновременно имя места, имя события и имя акта. Такой подход разрушает саму идею категориальной части значения и никакие лексико-семантические варианты не смогут спа­сти категориальную целостность языкового знака. Придется при­знать, что информационная база языка (или несколько ýже - лексиче­ский фонд) устроена не по семантическому, а именно по семиотиче­скому признаку. Но даже при таком решении не все становится яс­ным. Ведь, если отбросить семантический (понятийный) критерий хранения языковой знаковой информации, придется делать ставку на внутриформенную часть знака, которая включает в себя не только фонематическую (или, шире - фоно-графическую) информацию, но и эпидигматическую (включая словообразовательную) и грамматиче­скую. Но, ведь, если словообразовательное значение слова "РУЧКА" ("письменная принадлежность) отсылает нас к "РУЧКЕ" ("соматизм") и совершенно никак не ассоциируется в мотивационном отношении с "РУКОЙ" ("соматизм"), то словообразовательное значение слова "РУЧКА" ("соматизм") отсылает нас именно ко второму соматическо­му наименованию ("РУКА"). Очевидно, что в мотивационном плане значения этих омонимоидов неидентичны. Наверное излишне убеж­дать в том, что омонимоиды, вроде "БЛЕСТЯЩИЙ" (причастие) и "БЛЕСТЯЩИЙ" (прилагательное) или "ДЕЖУРНЫЙ" (прилагательное) и "ДЕЖУРНЫЙ" (существительное) обладают неидентичным морфо­логическим, синтагматическим и синтаксическим значением. Следо­вательно, отрицание главенствующей роли семантической структуры знака   в   процессе   категоризации   всей   системы   знаков   неминуемо

213

влечет за собой и игнорирование категориальных различий между знаками в грамматическом или словопроизводственном отношении. Отсюда и распространенное особенно в рационалистически ориенти­рованных работах мнение, что грамматические и все остальные се­мантические признаки приписываются знаку только в речи. В языке же знаки - это чистые фонетические (или фонематические) цепочки, унилатеральные образования, которые носитель языка волен напол­нять каким угодно содержанием. Совершенно очевидно, что призна­ние возможности полисемии ведет в конечном итоге к игнорированию инварианта, что вполне логично для референцирующих теорий (ра­ционалистских или позитивистских). Для таких теорий вполне естест­венно напрашивается чисто фонетическое устройство системы зна­ков. Возникает только вопрос: каким образом можем мы сохранять в памяти громадное множество звукорядов, которые в речи оказывают­ся не только предикативными знаками фактуальной мысли, но и но­минативно отсылают нас к некоторому одному понятию. Отбросив инвариантность языкового знака и понятия как психологическую ре­альность, совершенно невозможно объяснить, почему слушатель (чи­татель) способен отнести ранее воспринятый звукоряд "хорошо" с ак­туально воспринимаемым "лучше", а звукоряд "я" со звукорядами "мне" и "мной" в плане идентификации. И совершенно необъяснимым оказывается факт упрямого постоянства закрепления за определен­ными звукорядами в речи некоторого стабильного постоянного зна­чения. Так, ни у одного носителя какого-либо славянского языка не возникает никакого замешательства при необходимости назвать соб­ственную персону в том или ином ракурсе. Он смело употребляет различные словоформы личного местоимения первого лица единст­венного числа и ничуть не смущается их фонетическому отличию. Никто не только не путает случаи использования того или иного зву­коряда ("я", "меня", "мне", "мной"), но и не смешивает использование того же звукоряда ("дай мне"//"во мне", "дам тебе"//"в тебе", но, тем